Тук-тук, простите за беспокойство, но вы помните, что для каждой сказки наступает Время? Догадываетесь, что любая сказка рождает волшебную Мелодию? Хотя бы в глубине души подозреваете, что на вкус, на цвет сказки тоже бывают разными? А знаете, откуда появляются сказки? Как? Вы даже такого не знаете? Бедные, бедные родители, и чему вас только учили бабушки и дедушки, а их, в свою очередь, прабабушки и прадедушки. Тогда слушайте, мои дорогие, и запоминайте. Вязаным сказкам нужны зимние сумерки, вязанка душистых поленьев, затейливые блики свечи, вылизывающий себя кот, звонкий смех, запах плюшек с корицей, зеленый абажур и заботливо связанный бабушкой свитер. Такие сказки обязательно сопровождаются возней и завязыванием ушей бантиком сказителю или сказительнице. Но если уши вам пока не даются, то хотя бы забавно вяжите узлами бахрому пледа или льняной скатерти, иначе, боюсь, вся красота вязаной сказки пропадет безвозвратно. С лилового тумана, плеска ручья, ласкового голоса, легкого ветерка, липового цвета и лунного света начинаются плюшевые сказки. Рассказываются они вдвоем, летним вечером, когда зажгутся на небе звезды, на деревянной скамейке в саду. Вы забрались на коленки ко взрослому, устроились поудобнее или сидите обнявшись, если случайно выросли из чудесных размеров возьми-меня-на-ручки? Тогда, слушая сказку, непременно положите голову на плечо сказочнику или сказочнице, иначе вся плюшевость сваляется комками, очень уж капризная природа сказочной материи. Шелест ветвей, шум дождя, шипение чайника, таинственные шорохи в шкафу, шуршание бумаги и шарканье тапочек на чердаке ветхого дома рождают осенней ночью шуршащие сказки. Закутайтесь в шаль одиночества, шумно и тяжело вздохните и затаите дыхание… Слышите тихий шепот? Это пришло Время вашей шуршащей сказки.
                     

Шифоньерная сказка

Как Шандора Шершава Шастуса Шестого Шумского сократили до…

Родился я, дай бог здравого ума и твердой памяти, Шандором в 1630 году, но часто и продолжительно мёр от разных напастей, поэтому ясно помню только шесть своих жизней. Урожденный барон Шандор Ла-Вей к прискорбию родных и близких уродился на крыше старинного полуразрушенного венгерского замка, куда моя мать Шейла Ла-Вей часто ходила сначала витать в облаках, а потом высматривать, не выйдет ли из лесу худо-бедный отец ребенка.

Отец из лесу, вестимо, не вышел, видимо все отцы, даже худо-бедные, были разобраны задолго до моего рождения. Так я стал сомнительным подарком судьбы. Характером новорожденный барон Ла-Вей обладал ангельским, дьявольским аппетитом обладал тоже, больше, к сожалению, ничем не обладал, даже фамильным поместьем Ла-Веев. Рос я быстро, но наследство дедушки превращалось в руины еще быстрее. Когда три башни рухнули в одночасье, государство заметило старинный замок, благословило, отобрало и стало охранять как историческую и архитектурную ценность. Мне удалось сохранить Ла-Веям лишь парадную залу, которая служила нам с матушкой спальней, трапезной, библиотекой и лобным местом для редких посетителей. Я любил читать в гордом, но бедном одиночестве и не выносил незваных гостей, нет, я их, конечно, потом выносил, нельзя же засорять единственное жилое помещение. Хотя я славно и упорно поддерживал дурную репутацию поместья Ла-Веев, отдельным представителям рода человеческого хоть кол на голове теши. Приходилось, несмотря на мягкий характер, благородство происхождения и высокий интеллект, в свободное от сна, трапезы и чтения время заниматься грубой работой плотника.

Правда, тесал, как умел, все-таки моим любимым делом оставалось вышивание крестиком батальных сцен, благо, этого добра, я говорю о нитках и баталиях, в Венгрии XVII века было предостаточно. Матушка ходила на рынок и продавала батальные сцены: 100 форинтов за лошадь, 50 форинтов за всадника и 10 форинтов за пучок копий.

Но если покупатель начинал торговаться и капризничать, то сама устраивала батальную сцену. Батальные сцены баронессы Ла-Вей гремели по всей округе, у нее они получались гораздо лучше моих. На покупателе можно было сразу поставить крест. Несчастный добровольно расставался и с кошельком, и с жизнью, иного пути расстаться с баронессой у него не было. Правда, баронесса обещала достать его с того света, но у бедняги оставалась робкая надежда, что хорошенькие ручки Шейлы Ла-Вей коротки.

Семейная неустроенность матушки, крупные аппетиты при мелких доходах плачевно отразились на моем статусе в обществе. Общество было, матушкин плач был, а статус в обществе упрямо не отражался. Нас игнорировали, срезав ножницами два листа с генеалогического древа семейства Ла-Веев. Мы с матушкой слегка обиделись за испорченное древо и решили вести отшельнический образ жизни, предаваясь плотским утехам назло обществу. Сладко спали до полудня, вкусно ели кого поймали, степенно выгуливались ночью с гиканьем и свистом. Общество негодовало, шипело, продолжая на нас плевать. Баронесса Ла-Вей, привыкшая к вращению в свете в атласных туфельках, теперь вращалась во тьме руин в дырявых галошах, посыпала голову пеплом из камина и протяжно выла ночами, переживая за мое будущее. Валерьянка и пустырник не помогали, чтобы немного успокоиться, матушка держала в страхе всю Османскую империю. Я старался из последних сил стать ее утешением, радостью, крошкой, лапушкой, золотком и зайчиком. Сами понимаете, в такой обстановке, даже превратившись в зрелого мужчину и разрастясь до внушительных размеров, я навеки остался избалованным маменькиным сыночком, любящим покой и уют домашней разрухи. Возлюбленную, выжившую после батальной сцены с матушкой, так и не нашел, не имел, не состоял, не участвовал, не привлекался и подох от чумки. А кто сказал, что благородный барон Шандор Ла-Вей должен был непременно умереть красиво? Это только в сказках мы, Драконы, умираем на поле боя от руки рыцаря, а в жизни, увы, подыхаем как собаки.